![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.2){kind=small}
«Ты просто ненормальная, – говорила она, – с паршивой овцы хоть шерсти клок. Раз уж он на тебе не женится, пусть деньги дает».
Природа их «высоких отношений» практичной Инке была недоступна.
Впрочем, не ей одной.
– Как хочешь, – сказал Данилов, – просто на всякий случай знай, что я всегда готов тебе помочь. Чем угодно.
– Я тебя найму сидеть с ребеночком, – пообещала Марта.
– Боюсь, что дорого тебе обойдусь. – Он улыбнулся. Вернее, улыбнулись его губы, а сам Данилов и не думал улыбаться. – Ты все таки подумай про врачей и позвони мне. Хорошо?
– Хорошо, – согласилась Марта, зная, что ни про каких врачей думать не станет. Ей и без врачей есть о чем подумать. – Ты убираешь посуду, – добавила она поспешно, – ты убираешь посуду, а я буду валяться на полу и смотреть кинематографические фильмы.
– Там есть немного новых кинематографических фильмов, – он кивнул на стойку с кассетами и подтянул кашемировые рукава, чтобы удобнее было мыть посуду.
– Данилов, ты особенно то не усердствуй, – сказала Марта, – посуду в этом доме моет посудомоечная машина. Ты что нибудь об этом знаешь?
Она сидела на полу, на круглом тибетском ковре, который отец подарил Данилову на день рождения.
Родители любили дарить ему что нибудь в этом духе. Статуэтку Будды, искусно вырезанную из слоновой кости. Шелковое покрывало из Кайруана.
Нефритового дракона с оскаленной остекленевшей пастью. Глиняный кувшин ручной работы. В год по одному подарку. Раньше было по два – еще один на годовщину свадьбы.
На одном из подарков теперь сидела Марта, скрестив длинные ноги в безупречных черных колготках. Платье тоже было черным и безупречным, немножко измятым, потому что она заснула в нем, дожидаясь Данилова. Он видел ее спину – прямую и тонкую, и прямые плечи, и сильные руки, обтянутые плотными рукавами платья.
Он давно привык считать все это – своим. Несмотря ни на что. Несмотря на Петю и его предшественников. Несмотря на пятнадцать лет, в которых чего только не уместилось. Несмотря на его женитьбу. Несмотря на Лиду.
Как раз Лиду он никогда не считал своей.
Марта Черниковская – чужая жена! Мать какого то непонятного ребенка.
Она больше не будет спать у него на диване и клацать по клавиатуре компьютера. Просто ей станет некогда, и в ее жизни появятся вещи гораздо более важные, чем Данилов. Все правильно. Не могло же это вечно продолжаться.
Но он то думал, что будет продолжаться. Вернее, он об этом вообще не думал.
Загрузив машину, которая тут же бодро загудела, Данилов вытер руки льняным полотенчиком и бросил его в специальную корзину для полотенчиков. И улыбнулся. Марта поставила «Звездные войны», какой то там эпизод. Он купил эти «Войны» специально для нее. Сам он предпочитал Гринуэя и Кустурицу.
Телефон выдал переливчатую руладу, и Марта, не оборачиваясь, сделала звук потише.
– Данюсик, – позвала из трубки Лида, – это я. Как ты там, без меня? Мама передает тебе привет. Это я сразу говорю, чтобы потом не забыть.
– Спасибо, – сказал Данилов, – ей тоже.
– Как дела, Данюсик? Слушай, ты не помнишь, кто в этом году выиграл «Ю ЭС Оупн»?
– Пит Сампрас.
– Да. Точно. Я целый день не могла вспомнить.
Данилов вежливо молчал.
– Я звонила, но тебя не было дома. Я думала, ты заедешь.
– Мы же не договаривались.
– Ну и что? Я за приятные сюрпризы.
Данилов вовсе не был уверен, что может быть приятным сюрпризом.
( Read more... )
Природа их «высоких отношений» практичной Инке была недоступна.
Впрочем, не ей одной.
– Как хочешь, – сказал Данилов, – просто на всякий случай знай, что я всегда готов тебе помочь. Чем угодно.
– Я тебя найму сидеть с ребеночком, – пообещала Марта.
– Боюсь, что дорого тебе обойдусь. – Он улыбнулся. Вернее, улыбнулись его губы, а сам Данилов и не думал улыбаться. – Ты все таки подумай про врачей и позвони мне. Хорошо?
– Хорошо, – согласилась Марта, зная, что ни про каких врачей думать не станет. Ей и без врачей есть о чем подумать. – Ты убираешь посуду, – добавила она поспешно, – ты убираешь посуду, а я буду валяться на полу и смотреть кинематографические фильмы.
– Там есть немного новых кинематографических фильмов, – он кивнул на стойку с кассетами и подтянул кашемировые рукава, чтобы удобнее было мыть посуду.
– Данилов, ты особенно то не усердствуй, – сказала Марта, – посуду в этом доме моет посудомоечная машина. Ты что нибудь об этом знаешь?
Она сидела на полу, на круглом тибетском ковре, который отец подарил Данилову на день рождения.
Родители любили дарить ему что нибудь в этом духе. Статуэтку Будды, искусно вырезанную из слоновой кости. Шелковое покрывало из Кайруана.
Нефритового дракона с оскаленной остекленевшей пастью. Глиняный кувшин ручной работы. В год по одному подарку. Раньше было по два – еще один на годовщину свадьбы.
На одном из подарков теперь сидела Марта, скрестив длинные ноги в безупречных черных колготках. Платье тоже было черным и безупречным, немножко измятым, потому что она заснула в нем, дожидаясь Данилова. Он видел ее спину – прямую и тонкую, и прямые плечи, и сильные руки, обтянутые плотными рукавами платья.
Он давно привык считать все это – своим. Несмотря ни на что. Несмотря на Петю и его предшественников. Несмотря на пятнадцать лет, в которых чего только не уместилось. Несмотря на его женитьбу. Несмотря на Лиду.
Как раз Лиду он никогда не считал своей.
Марта Черниковская – чужая жена! Мать какого то непонятного ребенка.
Она больше не будет спать у него на диване и клацать по клавиатуре компьютера. Просто ей станет некогда, и в ее жизни появятся вещи гораздо более важные, чем Данилов. Все правильно. Не могло же это вечно продолжаться.
Но он то думал, что будет продолжаться. Вернее, он об этом вообще не думал.
Загрузив машину, которая тут же бодро загудела, Данилов вытер руки льняным полотенчиком и бросил его в специальную корзину для полотенчиков. И улыбнулся. Марта поставила «Звездные войны», какой то там эпизод. Он купил эти «Войны» специально для нее. Сам он предпочитал Гринуэя и Кустурицу.
Телефон выдал переливчатую руладу, и Марта, не оборачиваясь, сделала звук потише.
– Данюсик, – позвала из трубки Лида, – это я. Как ты там, без меня? Мама передает тебе привет. Это я сразу говорю, чтобы потом не забыть.
– Спасибо, – сказал Данилов, – ей тоже.
– Как дела, Данюсик? Слушай, ты не помнишь, кто в этом году выиграл «Ю ЭС Оупн»?
– Пит Сампрас.
– Да. Точно. Я целый день не могла вспомнить.
Данилов вежливо молчал.
– Я звонила, но тебя не было дома. Я думала, ты заедешь.
– Мы же не договаривались.
– Ну и что? Я за приятные сюрпризы.
Данилов вовсе не был уверен, что может быть приятным сюрпризом.
( Read more... )
Не так, как Разлогов, а по настоящему. Впрочем, Разлогов, наверное, тоже умер бы по настоящему, если бы не Глафира, вернувшаяся домой раньше времени!
– Варя, подождите.
– Где моя куртка?
– Варя, я прошу вас.
– Куда вы ее дели?
– Варя, послушайте меня!..
И он взял ее за руку.
– Не трогайте меня!
У нее были горячие тонкие пальцы, и Волошин сильно сжал их, притянул ее к себе и опять поцеловал растерянным поцелуем, потому что совсем не знал, как еще можно ее удержать.
Она вывернулась и вырвала руку.
– Не уходите.
– Да что за наказание такое!.. Где же куртка?
И посмотрела на него несчастными, перепуганными, понимающими глазами.
– Варя, что мы делаем?
– Я не знаю, – она вдруг шмыгнула носом. – Вы все неправильно поняли, Марк Анатольевич!
Он обнял ее, прижал к себе, и чайника между ними не было, и она была легкая и теплая, славно пахнущая и как будто давно узнанная им, вся, от макушки до пяток. Некоторое время она еще сопротивлялась, щетинилась, противилась, хотя стояла совершенно неподвижно, а потом переступила ногами и обняла его за шею жаркими крепкими руками. И положила голову ему на плечо.
– Ну какая разница, – произнесла она и потерлась об него носом, – ну какая разница, что потом будет. Сейчас то мы здесь…
– Здесь, – повторил Волошин, думая только о том, что она так близко.
– Ты потом все себе придумаешь, – продолжала она быстро, – и найдешь какие нибудь объяснения. А сейчас уже поздно, Марк.
– Все мои объяснения оказываются чепухой и враньем.
– Ты придумаешь какие нибудь другие объяснения.
– Не хочу никаких объяснений.
– Но тебе же надо из за чего нибудь страдать.
– Мне надоело страдать.
– Тогда не страдай.
Он собирался наказать ее и уж почти начал, но из наказания ничего не вышло. Сердце билось легко и свободно, рукам было горячо, и везде было горячо, как будто он весь наполнился огненной лавой, распиравшей его изнутри. Все перестало иметь значение, даже то, что в последнее время он был не человеком, а шпицем мизантропом Доном Карлосом! Вдруг он перестал быть шпицем и сделался мужчиной, совершенно нормальным и полноценным, не боящимся ежесекундно умереть от сердечного приступа.
Он больше вообще ничего не боялся.
Он прижимал ее к себе, целовал, отпускал, чтобы перевести дух, и снова прижимал, и она целовала его, и их шатало из стороны в сторону, и в конце концов что то откуда то свалилось им на головы, и оказалось, что свалилась Варина куртка.
Варя отпихнула ее.
Потом тоненько засвистело, и Волошин подумал, что у него звенит в ушах, но свист все не прекращался, только усиливался, словно где то недалеко дули в свисток. Они оторвались друг от друга и посмотрела по сторонам – он налево, она направо. Никаких свистков. Только дубовые полки с книгами. Ему жалко было терять время на какой то дурацкий свист, и он взял ее за голову и притянул к себе, но Варя сказала:
( Read more... )
– Варя, подождите.
– Где моя куртка?
– Варя, я прошу вас.
– Куда вы ее дели?
– Варя, послушайте меня!..
И он взял ее за руку.
– Не трогайте меня!
У нее были горячие тонкие пальцы, и Волошин сильно сжал их, притянул ее к себе и опять поцеловал растерянным поцелуем, потому что совсем не знал, как еще можно ее удержать.
Она вывернулась и вырвала руку.
– Не уходите.
– Да что за наказание такое!.. Где же куртка?
И посмотрела на него несчастными, перепуганными, понимающими глазами.
– Варя, что мы делаем?
– Я не знаю, – она вдруг шмыгнула носом. – Вы все неправильно поняли, Марк Анатольевич!
Он обнял ее, прижал к себе, и чайника между ними не было, и она была легкая и теплая, славно пахнущая и как будто давно узнанная им, вся, от макушки до пяток. Некоторое время она еще сопротивлялась, щетинилась, противилась, хотя стояла совершенно неподвижно, а потом переступила ногами и обняла его за шею жаркими крепкими руками. И положила голову ему на плечо.
– Ну какая разница, – произнесла она и потерлась об него носом, – ну какая разница, что потом будет. Сейчас то мы здесь…
– Здесь, – повторил Волошин, думая только о том, что она так близко.
– Ты потом все себе придумаешь, – продолжала она быстро, – и найдешь какие нибудь объяснения. А сейчас уже поздно, Марк.
– Все мои объяснения оказываются чепухой и враньем.
– Ты придумаешь какие нибудь другие объяснения.
– Не хочу никаких объяснений.
– Но тебе же надо из за чего нибудь страдать.
– Мне надоело страдать.
– Тогда не страдай.
Он собирался наказать ее и уж почти начал, но из наказания ничего не вышло. Сердце билось легко и свободно, рукам было горячо, и везде было горячо, как будто он весь наполнился огненной лавой, распиравшей его изнутри. Все перестало иметь значение, даже то, что в последнее время он был не человеком, а шпицем мизантропом Доном Карлосом! Вдруг он перестал быть шпицем и сделался мужчиной, совершенно нормальным и полноценным, не боящимся ежесекундно умереть от сердечного приступа.
Он больше вообще ничего не боялся.
Он прижимал ее к себе, целовал, отпускал, чтобы перевести дух, и снова прижимал, и она целовала его, и их шатало из стороны в сторону, и в конце концов что то откуда то свалилось им на головы, и оказалось, что свалилась Варина куртка.
Варя отпихнула ее.
Потом тоненько засвистело, и Волошин подумал, что у него звенит в ушах, но свист все не прекращался, только усиливался, словно где то недалеко дули в свисток. Они оторвались друг от друга и посмотрела по сторонам – он налево, она направо. Никаких свистков. Только дубовые полки с книгами. Ему жалко было терять время на какой то дурацкий свист, и он взял ее за голову и притянул к себе, но Варя сказала:
( Read more... )
– Гении, – сказал старичок с чувством и махнул рукой в коричневой вязаной перчатке. – А ездить к вам, сюда. Я очень люблю ездить, хотя мне это тоже тяжело. Слишком много впечатлений.
– Где? – снова тупо спросила Наталья.
– Да здесь у вас! – воскликнул старичок с негромкой досадой, а потом словно спохватился:
– Ох, простите, голубушка! Заболтал я вас совсем, но вынужден, вынужден был вмешаться! Нельзя никогда не вмешиваться, эдак с ума сойдешь совсем.
– С ума сойдешь?
– Ну да, – сказал старичок нетерпеливо. – Так вот говорю вам, голубушка. У вас все будет хорошо. Только прошу…
Он опять придвинулся, перехватывая ее пакет, и на нее опять пахнуло нафталином и лавровишневыми каплями – глубокой, неотвратимой, печальной старостью, у которой впереди только смерть.
– Прошу вас, голубушка, вы не раздумывайте слишком долго. И не берите ничего в голову. Ведь это так просто. Проще и не придумаешь!
– Что просто? – как зачарованная, вновь переспросила Наталья.
– Любовь, – нетерпеливо сказал старичок. – Как хороша была задумка, а? Как хороша! А люди все испортили. И портите раз за разом, вот что скверно! А вас я попрошу, уж раз я сам… Слушайте только себя, поверьте: все возможно, перестаньте страдать, и все будет просто отлично.
– Как можно перестать… страдать?
– Перестаньте, и все, – приказал старичок нетерпеливо. – У вас точно нет никакого повода, я то знаю!
– Да откуда вы знаете?! – крикнула Наталья, и тут в сумке у нее зазвонил телефон.
Звук был резкий, сверлящий – трли инь, трли инь!..
Наталья сильно вздрогнула и как будто проснулась.
Маршрутка ехала по скудно освещенной дороге, ее трясло и качало, и пассажиры тряслись и качались вместе с маршруткой, сгорбив спины, прижимая сумки. Полотнище газеты трепетало перед Натальиным носом, сбоку дремал старичок с ее пакетом, а в сумке звонил телефон.
Что это было?
Сон?.. Бред?.. Галлюцинации?..
Она полезла в сумку и, как давеча кошелек, долго искала телефон, который трясся на самом дне и все заливался, заливался, и сосед вынырнул на поверхность своей газеты и покосился с неудовольствием. Кажется, хотел что то сказать, но промолчал.
Телефон звонил, двигатель надсадно гудел, газета плавала перед носом.
Тоска, тоска…
Она нашла телефон, запястьем вздернула на лбу шапку и нажала кнопку:
– Да.
– Наташ, выходи, а?
– Да, – повторила она растерянно. – Да, я слушаю!
– А я говорю, – сказали в трубке с неудовольствием. – Ты слушаешь, а я говорю. Выходи, а?
– Откуда… выходить?
– Выходи из своей маршрутки.
Наталья зачем то отняла от уха телефон и посмотрела на него. «Частный номер» – было написано в окошечке.
Частный номер означает, что звонит Илья. Больше ни у кого из ее знакомых не было никаких «частных номеров». «Частные» телефонные номера бывают в другой жизни.
Если вам нужен плейлист радио, рекомендую зайти на сайт - trava.ru
– Где? – снова тупо спросила Наталья.
– Да здесь у вас! – воскликнул старичок с негромкой досадой, а потом словно спохватился:
– Ох, простите, голубушка! Заболтал я вас совсем, но вынужден, вынужден был вмешаться! Нельзя никогда не вмешиваться, эдак с ума сойдешь совсем.
– С ума сойдешь?
– Ну да, – сказал старичок нетерпеливо. – Так вот говорю вам, голубушка. У вас все будет хорошо. Только прошу…
Он опять придвинулся, перехватывая ее пакет, и на нее опять пахнуло нафталином и лавровишневыми каплями – глубокой, неотвратимой, печальной старостью, у которой впереди только смерть.
– Прошу вас, голубушка, вы не раздумывайте слишком долго. И не берите ничего в голову. Ведь это так просто. Проще и не придумаешь!
– Что просто? – как зачарованная, вновь переспросила Наталья.
– Любовь, – нетерпеливо сказал старичок. – Как хороша была задумка, а? Как хороша! А люди все испортили. И портите раз за разом, вот что скверно! А вас я попрошу, уж раз я сам… Слушайте только себя, поверьте: все возможно, перестаньте страдать, и все будет просто отлично.
– Как можно перестать… страдать?
– Перестаньте, и все, – приказал старичок нетерпеливо. – У вас точно нет никакого повода, я то знаю!
– Да откуда вы знаете?! – крикнула Наталья, и тут в сумке у нее зазвонил телефон.
Звук был резкий, сверлящий – трли инь, трли инь!..
Наталья сильно вздрогнула и как будто проснулась.
Маршрутка ехала по скудно освещенной дороге, ее трясло и качало, и пассажиры тряслись и качались вместе с маршруткой, сгорбив спины, прижимая сумки. Полотнище газеты трепетало перед Натальиным носом, сбоку дремал старичок с ее пакетом, а в сумке звонил телефон.
Что это было?
Сон?.. Бред?.. Галлюцинации?..
Она полезла в сумку и, как давеча кошелек, долго искала телефон, который трясся на самом дне и все заливался, заливался, и сосед вынырнул на поверхность своей газеты и покосился с неудовольствием. Кажется, хотел что то сказать, но промолчал.
Телефон звонил, двигатель надсадно гудел, газета плавала перед носом.
Тоска, тоска…
Она нашла телефон, запястьем вздернула на лбу шапку и нажала кнопку:
– Да.
– Наташ, выходи, а?
– Да, – повторила она растерянно. – Да, я слушаю!
– А я говорю, – сказали в трубке с неудовольствием. – Ты слушаешь, а я говорю. Выходи, а?
– Откуда… выходить?
– Выходи из своей маршрутки.
Наталья зачем то отняла от уха телефон и посмотрела на него. «Частный номер» – было написано в окошечке.
Частный номер означает, что звонит Илья. Больше ни у кого из ее знакомых не было никаких «частных номеров». «Частные» телефонные номера бывают в другой жизни.
Если вам нужен плейлист радио, рекомендую зайти на сайт - trava.ru
Тут вдруг Валентин Певцов неожиданно взял себя в руки. То есть на несколько секунд отогнал от себя ужас.
– А ты все равно ничего не докажешь, мент позорный! Слышишь, ты, урод, блин!..
Латышев Юрий пожал плечами и неожиданно подмигнул Мике.
– Да зачем мне доказывать то? Мне не надо. – Он прикурил и посмотрел на свою сигарету. – Ты зря старался, папку ей подсовывал, а потом ее в контейнер положил! Зачем?! Для отпечатков, что ли? Да кому нужны ее отпечатки?! По ней за версту видно, что она к контрабанде никакого отношения не имеет, у нее ни связей, ничего! Зря старался. Так доказательства не фабрикуют. И доказывать мне ничего не надо! Тебя на Петровку отвезут, показания снимут, и гуляй себе. Только далеко ты без бриллиантов уйдешь?
Певцов переменился в лице.
– Вот именно, – похвалил его догадливость Юра. – Так оно и есть. А камушки мы вынули, конечно. И не вздумай на меня кидаться, я же не идиот и в кармане их не ношу! Так что…
Он затянулся. На то, что еще пять минут назад было лицом Валентина Певцова, было жалко смотреть.
– Марина, вы записали разговор?
Мика кивнула и выложила на стол узкий диктофончик, наспех купленный в большом магазине на Триумфальной.
– Вот и хорошо. – Юра поднялся. – И как это тебе в голову пришло в контрабандисты податься, мужик! Ты же… администратор! В научном институте! Какой из тебя контрабандист?! Да еще бабу втянул! Тьфу!
Он кивнул двум молодым мужчинам, сидевшим в отдалении, и они сразу встали и направились к ним.
– Ну пока, – попрощался Юра. – В следующий раз, если жив будешь, мужик, головой думай!
Он вытащил Мику с ее места, повел к выходу.
Она шла и все время оглядывалась.
* * *
Анфиса вылезла из машины и немного постояла, приходя в себя. Она всегда сильно уставала к вечеру, а сегодня день на самом деле выдался нелегкий.
Анфиса, которая обожала свои «детективные истории», на этот раз еле дотянула, до дома. И чувство ответственности угнетало ее ужасно.
Никогда раньше «детективы» не имели лично к ней никакого отношения, и она решительна не знала, что нужно делать, когда они вдруг стали иметь!
На улице было свежо – в пиджаке она быстро замерзла, а доставать из машины дубленку ей не хотелось. Деревья шумели высоко высоко, и в воздухе чувствовалась уже не просто весна, а предчувствие лета, ожидание тепла и света, которое нелегко дается всем жителям "так называемой средней полосы. Под каблуком чуть поскрипывали мокрые иголки, и туфля проваливалась в них, и тонула, как в подушке.
– Зачем я во все это влезла? – спросила она себя негромко и сразу застыдилась.
В конце концов, не происходило ничего такого, из за чего можно было вести себя как барышне, выражаясь бабушкиными словами. А если и происходило, такое поведение все равно считалось «недостойным».
Сейчас она пойдет в дом, поднимется на широкое и чистое крыльцо, простучит каблуками по плитке, и бабушка услышит, позовет ее, и она пойдет на зов, и все все ей расскажет, а та будет слушать и отпускать язвительные замечания.
Как хорошо, что у нее есть бабушка, и никто ей больше не нужен и не будет нужен никогда!
Анфиса всхлипнула, утерла рукавом мокрый нос, как сельская дурочка, уличенная в воровстве огурцов, и побрела по дорожке к дому.
Идти било неблизко. Бабушка всегда повторяла, что терпеть не может; когда с «проезжей дороги каждый всякий проходимец» рассматривает ее владения, и потому дом стоял в глубине участка, так чтобы уж ни один проходимец ничего рассмотреть не смог.
Анфиса шла, каблучки цокали. Ветер стих, и сосны тоже моментально притихли. Фокари еще не зажгли, усадьба была сумеречной и очень романтичной.
Она дошла почти до крыльца и остановилась как вкопанная.
На лавочке под нераспустившимся жасмином сидел Юра в джинсовом комбинезоне я читал… глянцевый дамский журнал.
Решили приобрести Шкафы одежные? Обязательно загляните на сайт - www.locker.com.ua, очень рекомендую!
– А ты все равно ничего не докажешь, мент позорный! Слышишь, ты, урод, блин!..
Латышев Юрий пожал плечами и неожиданно подмигнул Мике.
– Да зачем мне доказывать то? Мне не надо. – Он прикурил и посмотрел на свою сигарету. – Ты зря старался, папку ей подсовывал, а потом ее в контейнер положил! Зачем?! Для отпечатков, что ли? Да кому нужны ее отпечатки?! По ней за версту видно, что она к контрабанде никакого отношения не имеет, у нее ни связей, ничего! Зря старался. Так доказательства не фабрикуют. И доказывать мне ничего не надо! Тебя на Петровку отвезут, показания снимут, и гуляй себе. Только далеко ты без бриллиантов уйдешь?
Певцов переменился в лице.
– Вот именно, – похвалил его догадливость Юра. – Так оно и есть. А камушки мы вынули, конечно. И не вздумай на меня кидаться, я же не идиот и в кармане их не ношу! Так что…
Он затянулся. На то, что еще пять минут назад было лицом Валентина Певцова, было жалко смотреть.
– Марина, вы записали разговор?
Мика кивнула и выложила на стол узкий диктофончик, наспех купленный в большом магазине на Триумфальной.
– Вот и хорошо. – Юра поднялся. – И как это тебе в голову пришло в контрабандисты податься, мужик! Ты же… администратор! В научном институте! Какой из тебя контрабандист?! Да еще бабу втянул! Тьфу!
Он кивнул двум молодым мужчинам, сидевшим в отдалении, и они сразу встали и направились к ним.
– Ну пока, – попрощался Юра. – В следующий раз, если жив будешь, мужик, головой думай!
Он вытащил Мику с ее места, повел к выходу.
Она шла и все время оглядывалась.
* * *
Анфиса вылезла из машины и немного постояла, приходя в себя. Она всегда сильно уставала к вечеру, а сегодня день на самом деле выдался нелегкий.
Анфиса, которая обожала свои «детективные истории», на этот раз еле дотянула, до дома. И чувство ответственности угнетало ее ужасно.
Никогда раньше «детективы» не имели лично к ней никакого отношения, и она решительна не знала, что нужно делать, когда они вдруг стали иметь!
На улице было свежо – в пиджаке она быстро замерзла, а доставать из машины дубленку ей не хотелось. Деревья шумели высоко высоко, и в воздухе чувствовалась уже не просто весна, а предчувствие лета, ожидание тепла и света, которое нелегко дается всем жителям "так называемой средней полосы. Под каблуком чуть поскрипывали мокрые иголки, и туфля проваливалась в них, и тонула, как в подушке.
– Зачем я во все это влезла? – спросила она себя негромко и сразу застыдилась.
В конце концов, не происходило ничего такого, из за чего можно было вести себя как барышне, выражаясь бабушкиными словами. А если и происходило, такое поведение все равно считалось «недостойным».
Сейчас она пойдет в дом, поднимется на широкое и чистое крыльцо, простучит каблуками по плитке, и бабушка услышит, позовет ее, и она пойдет на зов, и все все ей расскажет, а та будет слушать и отпускать язвительные замечания.
Как хорошо, что у нее есть бабушка, и никто ей больше не нужен и не будет нужен никогда!
Анфиса всхлипнула, утерла рукавом мокрый нос, как сельская дурочка, уличенная в воровстве огурцов, и побрела по дорожке к дому.
Идти било неблизко. Бабушка всегда повторяла, что терпеть не может; когда с «проезжей дороги каждый всякий проходимец» рассматривает ее владения, и потому дом стоял в глубине участка, так чтобы уж ни один проходимец ничего рассмотреть не смог.
Анфиса шла, каблучки цокали. Ветер стих, и сосны тоже моментально притихли. Фокари еще не зажгли, усадьба была сумеречной и очень романтичной.
Она дошла почти до крыльца и остановилась как вкопанная.
На лавочке под нераспустившимся жасмином сидел Юра в джинсовом комбинезоне я читал… глянцевый дамский журнал.
Решили приобрести Шкафы одежные? Обязательно загляните на сайт - www.locker.com.ua, очень рекомендую!
– Не хочешь, – перебил он. – Не надо. Все отменяется. И мы закрываем тему.
Вот это было стопроцентное попадание.
– Нет! – вскрикнула она горячим шепотом. – Нет. Как же можно… отменить?
– Ну так. Если ты не хочешь.
– Я хочу. Но не могу.
– Мика!..
– Да да, – согласилась она быстро. – Да, конечно. Я возьму себя в руки. Сейчас. Сейчас…
Павел Каплевич за соседним столом радостно захохотал и вольготно положил ногу на ногу. Ах, как Мика завидовала ему, и его спутнице, и его понятным и, должно быть, легким и приятным делам!
Валентин Певцов – Валечка – с другого края стола пристально следил за ней, и ничего она не могла понять по его взгляду. А о том, как именно следует читать мысли, глянцевые журналы не писали!
– Валя, я на все согласна, только ты… пожалуйста, приезжай вечером ко мне. Очень страшно одной. Мне все время кажется, что… что за мной следят.
– Кто? – спросил он насмешливо. – Кто за тобой следит?!
– Валя, не смейся надо мной!
Хрупкие пальчики оставляли на стекле с морковным фрешем влажные, мутные отпечатки, и внезапно отчетливая мысль пришла ему в голову.
У него в портфеле была целлулоидная папка с какими то ничего не значащими бумажками.
Он расстегнул портфель и достал папку, а уж предлоги он всегда изобретал виртуозно.
– Мика, посмотри, пожалуйста, эти бумаги как то связаны с Николаем Петровичем? Или мне показалось?
От загадочности того, что ему что то такое «показалось», ей стало совсем нехорошо, и она схватила папку обеими руками. Схватила, ощупала со всех сторон, словно специально.
– А где ты их взял? А? Что то все таки случилось, да, Валя?!
– Да ничего не случилось. Ты… посмотри, посмотри.
Документы ничего не значили, какие то глупые финансовые ведомости, переданные ему секретаршей, – самая большая выплата семьсот три рубля восемнадцать копеек! – но Мика выхватила их из папки, лихорадочно пробежала глазами, приостановилась и заставила себя читать внимательно.
Конечно, ничего такого она оттуда не вычитала.
– Нет, – сказала она несколько растерянно и подняла на него глаза, – нет, это не имеет никакого отношения… А почему тебе показалось?..
Ух, как она ему надоела! С ее подозрениями, страхами, постоянным волнением. Он не стал бы связываться с ней, если бы у него был выбор.
Но выбора не было.
Он аккуратно собрал листочки, сунул их обратно в папку, держа ее двумя пальцами и не опасаясь никаких подозрений со стороны Мики, а папку кинул в портфель и сказал холодно:
– Ты должна сделать это завтра или послезавтра. Я все приготовлю, а ты сделаешь. Потом я улечу, и мы встретимся только в Германии. Я надеюсь, что ты не напортачишь.
– Я постараюсь.
– Я позвоню тебе, а сейчас мне надо уходить. Я в Воротниковский.
Это было словно из какого то кино – он поднялся, снял с вешалки куртку, кивнул ей и пошел по проходу в сторону двери, а она с ужасом смотрела ему вслед.
( Read more... )
Вот это было стопроцентное попадание.
– Нет! – вскрикнула она горячим шепотом. – Нет. Как же можно… отменить?
– Ну так. Если ты не хочешь.
– Я хочу. Но не могу.
– Мика!..
– Да да, – согласилась она быстро. – Да, конечно. Я возьму себя в руки. Сейчас. Сейчас…
Павел Каплевич за соседним столом радостно захохотал и вольготно положил ногу на ногу. Ах, как Мика завидовала ему, и его спутнице, и его понятным и, должно быть, легким и приятным делам!
Валентин Певцов – Валечка – с другого края стола пристально следил за ней, и ничего она не могла понять по его взгляду. А о том, как именно следует читать мысли, глянцевые журналы не писали!
– Валя, я на все согласна, только ты… пожалуйста, приезжай вечером ко мне. Очень страшно одной. Мне все время кажется, что… что за мной следят.
– Кто? – спросил он насмешливо. – Кто за тобой следит?!
– Валя, не смейся надо мной!
Хрупкие пальчики оставляли на стекле с морковным фрешем влажные, мутные отпечатки, и внезапно отчетливая мысль пришла ему в голову.
У него в портфеле была целлулоидная папка с какими то ничего не значащими бумажками.
Он расстегнул портфель и достал папку, а уж предлоги он всегда изобретал виртуозно.
– Мика, посмотри, пожалуйста, эти бумаги как то связаны с Николаем Петровичем? Или мне показалось?
От загадочности того, что ему что то такое «показалось», ей стало совсем нехорошо, и она схватила папку обеими руками. Схватила, ощупала со всех сторон, словно специально.
– А где ты их взял? А? Что то все таки случилось, да, Валя?!
– Да ничего не случилось. Ты… посмотри, посмотри.
Документы ничего не значили, какие то глупые финансовые ведомости, переданные ему секретаршей, – самая большая выплата семьсот три рубля восемнадцать копеек! – но Мика выхватила их из папки, лихорадочно пробежала глазами, приостановилась и заставила себя читать внимательно.
Конечно, ничего такого она оттуда не вычитала.
– Нет, – сказала она несколько растерянно и подняла на него глаза, – нет, это не имеет никакого отношения… А почему тебе показалось?..
Ух, как она ему надоела! С ее подозрениями, страхами, постоянным волнением. Он не стал бы связываться с ней, если бы у него был выбор.
Но выбора не было.
Он аккуратно собрал листочки, сунул их обратно в папку, держа ее двумя пальцами и не опасаясь никаких подозрений со стороны Мики, а папку кинул в портфель и сказал холодно:
– Ты должна сделать это завтра или послезавтра. Я все приготовлю, а ты сделаешь. Потом я улечу, и мы встретимся только в Германии. Я надеюсь, что ты не напортачишь.
– Я постараюсь.
– Я позвоню тебе, а сейчас мне надо уходить. Я в Воротниковский.
Это было словно из какого то кино – он поднялся, снял с вешалки куртку, кивнул ей и пошел по проходу в сторону двери, а она с ужасом смотрела ему вслед.
( Read more... )
Мика нажала кнопку на своем телефоне, посмотрела и осторожно подышала в окошко. А потом протерла его пальцем.
Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!
Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!
Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!
– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…
Мика посмотрела так и эдак.
– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!
Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!
Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»
Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.
На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.
Он то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!
Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!
Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.
"Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал? "
«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.
«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»
«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»
Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!
«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»
«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»
Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.
Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:
«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».
«Я умею. Но если кому то что то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что то поделать!»
Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.
А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься» и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!
Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!
Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горилки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.
Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.
( Read more... )
Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!
Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!
Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!
– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…
Мика посмотрела так и эдак.
– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!
Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!
Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»
Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.
На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.
Он то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!
Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!
Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.
"Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал? "
«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.
«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»
«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»
Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!
«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»
«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»
Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.
Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:
«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».
«Я умею. Но если кому то что то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что то поделать!»
Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.
А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься» и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!
Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!
Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горилки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.
Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.
( Read more... )
Мика нажала кнопку на своем телефоне, посмотрела и осторожно подышала в окошко. А потом протерла его пальцем.
Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!
Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!
Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!
– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…
Мика посмотрела так и эдак.
– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!
Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!
Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»
Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.
На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.
Он то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!
Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!
Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.
"Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал? "
«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.
«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»
«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»
Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!
«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»
«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»
Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.
Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:
«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».
«Я умею. Но если кому то что то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что то поделать!»
Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.
А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься» и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!
Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!
Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горилки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.
Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.
( Read more... )
Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!
Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!
Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!
– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…
Мика посмотрела так и эдак.
– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!
Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!
Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»
Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.
На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.
Он то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!
Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!
Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.
"Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал? "
«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.
«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»
«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»
Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!
«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»
«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»
Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.
Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:
«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».
«Я умею. Но если кому то что то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что то поделать!»
Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.
А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься» и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!
Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!
Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горилки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.
Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.
( Read more... )
Она потушила сигарету и еще раз набрала номер Ильи. Длинные гудки и больше ничего.
Куда он запропастился?! Вечная с ним история – как только он пропадает из поля зрения, так сразу что то происходит!
Даже не верится. Мика старалась не выпускать его из виду, контролировать если не каждое движение, то все таки большинство движений – и ей это удавалось. Он то думал, что просто поддерживает бывшую жену «из благородства и дружеских чувств», а на самом деле она руководила им – ловко и осторожно. Мужчины частенько не видят того, что у них под носом, зато отлично разбираются в том, что «там, за горизонтом»!
Ну где это видано, где это слыхано, чтобы бывший муж возил бывшую супругу в салон, к примеру, вот как сегодня! Или провожал на бал, когда Мике было не с кем выйти. Или привозил деньги, когда они у нее заканчивались. Впрочем, его деньгами Мика старалась не злоупотреблять, он и так был щедрым, и она боялась перегнуть палку. На поддержание того образа жизни, который был для нее важнее всего, ей вполне хватало и отцовских, а Илья требовался совсем для других целей.
Куда более важных.
А Илья, улучшенный чутким Микиным руководством, был вполне безмятежен и уверен, что все делает «как все» – провожает, возит, денежки дает. То есть полностью подконтролен.
Мика долго, незаметно и очень упорно, как китайский крестьянин, создавала и возделывала свое рисовое поле под названием Илья Решетников, и скоро станет ясно, насколько ей все удалось.
Мастерица выключила фен, сунула его в кольцо, прикрепленное к стеклянной столешнице, и принялась разбирать ее волосы на пряди, одну за одной. Мика откинула голову и улыбнулась. Ей очень нравилось, когда возились с ее волосами.
Цель близка, и Мика ее достигнет.
Пальцы впились в подлокотник. В конце концов, она обещала, что решит все его проблемы. Она и решит, именно потому, что сильная, гораздо сильнее остальных.
Она обещала и выполнит обещание. Она сильная, сильнее всех…
Не помогло. Вдруг накатила тошнота, самая настоящая, первоклассная, от которой вся жизнь словно сосредотачивается на уровне горла и кажется, что вот вот задохнешься, и нужно как то остановить это, удержать в себе, нельзя выворачиваться наизнанку!..
Мика задышала глубоко, резко выпрямилась, дернула головой, и мастерица выпустила тугие пряди.
– Мариночка, вам неудобно?
– Нет нет, все в порядке. – Тошнота отступала, перед глазами светлело. – Прошу прощения.
– Ничего ничего, – заторопилась мастерица. – Я, наверное, слишком сильно потянула.
Она не тянула. Это Мика потянулась за своими мыслями, которые оказались острыми, как отточенная железка, впились в горло, не давая дышать.
Она обещала и выполнит обещание, но думать об этом больше не станет.
Пока не станет. Так и до беды недалеко.
Чур меня, чур, чур…
Телефон зазвонил и она схватила трубку, потому что отточенные железки все еще угрожали ее беззащитному горлу.
Номер не определился.
Мика перевела дыхание, секунду посидела и нажала кнопку:
– Слушаю, Илюша! Это ты? Я тебе звонила, а ты куда то пропал!
– Это не Илюша.
Да, это не Илюша.
Она думала об Илье и поэтому ошиблась. Сегодня она ошибается все утро.
Что то с ней случилось. Или только случится?..
Самое страшное впереди, и она это знает. Самое страшное, самое темное, и она, Мика, в центре этого, как в середине черной дыры. Считается, что выбраться из нее невозможно, но она выберется, по крайней мере, сделает попытку.
Илья ни о чем не догадается – трудолюбивый и недалекий китайский крестьянин, застрявший в болоте своего рисового поля, и он ей послужит.
( Read more... )
Куда он запропастился?! Вечная с ним история – как только он пропадает из поля зрения, так сразу что то происходит!
Даже не верится. Мика старалась не выпускать его из виду, контролировать если не каждое движение, то все таки большинство движений – и ей это удавалось. Он то думал, что просто поддерживает бывшую жену «из благородства и дружеских чувств», а на самом деле она руководила им – ловко и осторожно. Мужчины частенько не видят того, что у них под носом, зато отлично разбираются в том, что «там, за горизонтом»!
Ну где это видано, где это слыхано, чтобы бывший муж возил бывшую супругу в салон, к примеру, вот как сегодня! Или провожал на бал, когда Мике было не с кем выйти. Или привозил деньги, когда они у нее заканчивались. Впрочем, его деньгами Мика старалась не злоупотреблять, он и так был щедрым, и она боялась перегнуть палку. На поддержание того образа жизни, который был для нее важнее всего, ей вполне хватало и отцовских, а Илья требовался совсем для других целей.
Куда более важных.
А Илья, улучшенный чутким Микиным руководством, был вполне безмятежен и уверен, что все делает «как все» – провожает, возит, денежки дает. То есть полностью подконтролен.
Мика долго, незаметно и очень упорно, как китайский крестьянин, создавала и возделывала свое рисовое поле под названием Илья Решетников, и скоро станет ясно, насколько ей все удалось.
Мастерица выключила фен, сунула его в кольцо, прикрепленное к стеклянной столешнице, и принялась разбирать ее волосы на пряди, одну за одной. Мика откинула голову и улыбнулась. Ей очень нравилось, когда возились с ее волосами.
Цель близка, и Мика ее достигнет.
Пальцы впились в подлокотник. В конце концов, она обещала, что решит все его проблемы. Она и решит, именно потому, что сильная, гораздо сильнее остальных.
Она обещала и выполнит обещание. Она сильная, сильнее всех…
Не помогло. Вдруг накатила тошнота, самая настоящая, первоклассная, от которой вся жизнь словно сосредотачивается на уровне горла и кажется, что вот вот задохнешься, и нужно как то остановить это, удержать в себе, нельзя выворачиваться наизнанку!..
Мика задышала глубоко, резко выпрямилась, дернула головой, и мастерица выпустила тугие пряди.
– Мариночка, вам неудобно?
– Нет нет, все в порядке. – Тошнота отступала, перед глазами светлело. – Прошу прощения.
– Ничего ничего, – заторопилась мастерица. – Я, наверное, слишком сильно потянула.
Она не тянула. Это Мика потянулась за своими мыслями, которые оказались острыми, как отточенная железка, впились в горло, не давая дышать.
Она обещала и выполнит обещание, но думать об этом больше не станет.
Пока не станет. Так и до беды недалеко.
Чур меня, чур, чур…
Телефон зазвонил и она схватила трубку, потому что отточенные железки все еще угрожали ее беззащитному горлу.
Номер не определился.
Мика перевела дыхание, секунду посидела и нажала кнопку:
– Слушаю, Илюша! Это ты? Я тебе звонила, а ты куда то пропал!
– Это не Илюша.
Да, это не Илюша.
Она думала об Илье и поэтому ошиблась. Сегодня она ошибается все утро.
Что то с ней случилось. Или только случится?..
Самое страшное впереди, и она это знает. Самое страшное, самое темное, и она, Мика, в центре этого, как в середине черной дыры. Считается, что выбраться из нее невозможно, но она выберется, по крайней мере, сделает попытку.
Илья ни о чем не догадается – трудолюбивый и недалекий китайский крестьянин, застрявший в болоте своего рисового поля, и он ей послужит.
( Read more... )
– Надь, если бы он так сильно переживал, черта с два он бы меня заместителем своим назначил. Он и забыл уже давно, что у нас там с ним было, наверняка новую любовь завел…
Надежда неожиданно вскинулась:
– Дмитрий Эдуардович тебя заместителем назначил, потому что он человек… Такой человек! Благородный и понимающий! И добрый, вот! Может, это он с виду… А на самом деле…
Подруга жизни Кудряшова раскраснелась, глаза у нее блестели. Да что она так защищает то Дмитрия Эдуардовича, словно на него весь мир ополчился? Неужели Надежда тоже попала под его обаяние? О боги, боги, в этом случае и не знаешь, кого пожалеть…
– Надь! Ты смотри, поосторожнее там! От Димки и его шарма я тебя защитить не смогу!
Надежда выпятила свою выдающуюся грудь так, что менеджер за соседним столиком поперхнулся и закашлялся, вскинула подбородок и заявила:
– Я сама себя защи… тю… щу. И себя, и кого хочешь!
М да. Определенно, в ситуации «Грозовский очаровывает Кудряшову» неизвестно, кого надо защищать.
Официантка принесла десерт.
– Надь… Нам с ребятами без тебя скучно. Как там? Сосед мой бывший жив еще?
Надежда жила теперь на съемной квартире – в той самой комнате, где раньше обитала Ольга.
– Жив, что ему, алкашу, сделается!
– Жила бы с нами, честное слово…
– Ну вот, опять ты завела! Сколько раз тебе говорить: не стану я вам мешаться. Ну что это за жизнь?! Ни с мужиком прийти, ни в гости кого позвать – простите, это у меня тут в уголку подруга обретается, потому как ей жить негде!
– С каким еще мужиком!.. Какие еще гости!..
Надежда соскребла ложечкой крошки пирога, допила кофе:
– А такие! К примеру, я приду, вот и будут гости. И от мужиков не зарекайся. Знаешь, говорят, от сумы и от тюрьмы, а ты и от мужиков тоже!
Что она говорит, ее безумная обожаемая подруга? Какие мужики?! Ольга только головой покачала:
– Надь, я по двадцать часов на работе! Приезжаю и сажусь уроки проверять. Вот в субботу поеду платье покупать, на выпускной бал.
– Погоди, а кто выпускается то?
– Машка! Из сада в школу.
Надежда рассмеялась:
– Ну, из сада еще невелика беда! А в субботу перед платьем за мной заедьте.
– Заедем.
Надежда глянула на часы и вскочила:
– Господи Иисусе!
Менеджеры за соседним столиком все, как один, повернули головы, подпертые белоснежными воротничками. И как им не натирают воротнички эти? Это ж пытка, наверное, весь день в наглухо застегнутой рубашке париться, да еще с галстуком на шее…
– Мы все трескаем, а мне бежать пора! – Надежда уже натягивала плащ. Кипенно белый, на кокетке, не плащ – а картинка из модного журнала. А куплен наверняка в каком нибудь «Стоке» рублей за пятьсот. Да еще Надежда небось вытребовала скидку за оторванную пуговицу. Это подруга умеет, тут ей нет равных. Надежда чмокнула Ольгу, набросила на шею яркий шелковый шарфик: – Голландцы приезжают из хэд офиса «Нэйчерал Продактс», знаешь?! Решили какую то одну линию перепозиционировать! Одну, представляешь? То есть направление то же, а одну позицию изменить! И прутся для этого из Голландии, придурки!
Надежда расхохоталась, схватила со стола сумку:
– В субботу не забудьте за мной!..
( Read more... )
Надежда неожиданно вскинулась:
– Дмитрий Эдуардович тебя заместителем назначил, потому что он человек… Такой человек! Благородный и понимающий! И добрый, вот! Может, это он с виду… А на самом деле…
Подруга жизни Кудряшова раскраснелась, глаза у нее блестели. Да что она так защищает то Дмитрия Эдуардовича, словно на него весь мир ополчился? Неужели Надежда тоже попала под его обаяние? О боги, боги, в этом случае и не знаешь, кого пожалеть…
– Надь! Ты смотри, поосторожнее там! От Димки и его шарма я тебя защитить не смогу!
Надежда выпятила свою выдающуюся грудь так, что менеджер за соседним столиком поперхнулся и закашлялся, вскинула подбородок и заявила:
– Я сама себя защи… тю… щу. И себя, и кого хочешь!
М да. Определенно, в ситуации «Грозовский очаровывает Кудряшову» неизвестно, кого надо защищать.
Официантка принесла десерт.
– Надь… Нам с ребятами без тебя скучно. Как там? Сосед мой бывший жив еще?
Надежда жила теперь на съемной квартире – в той самой комнате, где раньше обитала Ольга.
– Жив, что ему, алкашу, сделается!
– Жила бы с нами, честное слово…
– Ну вот, опять ты завела! Сколько раз тебе говорить: не стану я вам мешаться. Ну что это за жизнь?! Ни с мужиком прийти, ни в гости кого позвать – простите, это у меня тут в уголку подруга обретается, потому как ей жить негде!
– С каким еще мужиком!.. Какие еще гости!..
Надежда соскребла ложечкой крошки пирога, допила кофе:
– А такие! К примеру, я приду, вот и будут гости. И от мужиков не зарекайся. Знаешь, говорят, от сумы и от тюрьмы, а ты и от мужиков тоже!
Что она говорит, ее безумная обожаемая подруга? Какие мужики?! Ольга только головой покачала:
– Надь, я по двадцать часов на работе! Приезжаю и сажусь уроки проверять. Вот в субботу поеду платье покупать, на выпускной бал.
– Погоди, а кто выпускается то?
– Машка! Из сада в школу.
Надежда рассмеялась:
– Ну, из сада еще невелика беда! А в субботу перед платьем за мной заедьте.
– Заедем.
Надежда глянула на часы и вскочила:
– Господи Иисусе!
Менеджеры за соседним столиком все, как один, повернули головы, подпертые белоснежными воротничками. И как им не натирают воротнички эти? Это ж пытка, наверное, весь день в наглухо застегнутой рубашке париться, да еще с галстуком на шее…
– Мы все трескаем, а мне бежать пора! – Надежда уже натягивала плащ. Кипенно белый, на кокетке, не плащ – а картинка из модного журнала. А куплен наверняка в каком нибудь «Стоке» рублей за пятьсот. Да еще Надежда небось вытребовала скидку за оторванную пуговицу. Это подруга умеет, тут ей нет равных. Надежда чмокнула Ольгу, набросила на шею яркий шелковый шарфик: – Голландцы приезжают из хэд офиса «Нэйчерал Продактс», знаешь?! Решили какую то одну линию перепозиционировать! Одну, представляешь? То есть направление то же, а одну позицию изменить! И прутся для этого из Голландии, придурки!
Надежда расхохоталась, схватила со стола сумку:
– В субботу не забудьте за мной!..
( Read more... )
– Да все то же. Я им звоню каждый божий день, предложения отсылаю, объясняю, что печатать буклеты – это выбрасывать деньги на ветер. А их дивный директор по рекламе…
– Мезенцев…
– Он, родимый… Так вот, он бубнит одно и то же: деньги наши, на что хотим – на то тратим, короче, подготовьте новое предложение. Чтобы были буклеты. Типа, «Строймастер» стоит на ногах вполне уверенно, чтобы позволить себе то, что им нравится. А нравится им, как известно, всякая фигня. Оль, надо с генеральным встречаться. Зам полоумный, менеджеры нас в упор не видят! Вроде они делом занимаются, а мы какой то ерундой!
Ольга и сама все это знала. И про менеджеров, и про зама, и про то, что надо встретиться с генеральным, с Барышевым этим, будь он неладен. Только как с ним встретишься, если он не принимает?
– Ладно, ребята, летучка окончена, расходимся, работаем. Гриш! Ау? Ты меня слышишь?
– Пельмени – вкусная еда, и под рукой она всегда! – радостно отрапортовал Гриша.
…Надежда нацепила на вилку кусок мяса, посмотрела на него с разных сторон, положила в рот, пожевала, сморщилась:
– Господи, ну что это за мясо?! Не мясо, а грех один! Кто это его сготовил, тому б прям этим мясом…
Надежда помахала рукой официантке. Ну, пошла писать губерния. Сейчас ее подруга жизни Кудряшова научит московских рестораторов родину любить…
Надежда громогласно объясняла официантке, что то, что у нее в тарелке, это не мясо, а слезы. Посетители кафе – офисные клерки в костюмах от Кензо – оборачивались, смотрели на нее – кто с удивлением, кто восхищенно, официантка пунцовела и переминалась с ноги на ногу. В конце концов, сообразив, что в случае с Надеждой легче согласиться, она забрала тарелку со злополучным мясом и скрылась на кухне. Через две минуты в зале появился старший менеджер, еще через три перед Надеждой поставили салат, который, слава тебе господи, оказался хорош.
– Вот это – другое дело! – похвалила Надежда и кивнула официантке: – Спасибо, Наташенька.
– Откуда ты знаешь, как ее зовут?
– Здрасьте, приехали! Так у нее на бейджике написано! – Надежда уставилась на Ольгу как на придурочную. – Ты не видела, что ли?
Ах, ну да, конечно, бейджик…
– Извини. У меня голова «Строймастером» занята. Всю кровь они из меня выпили!
– Между прочим, я читала в одном журнале…
– С сексуальными гороскопами?
– Не… – Надежда махнула вилкой, давая понять, что увлечение сексуальными гороскопами давно в прошлом. – В психологическом… Так вот там пишут, что, мол, если человека называть по имени, с ним легче установить контакт, и вообще он с удовольствием все для тебя сделает. Потому что как бы вы уже не чужие, если по имени то…
– А если без имени? – поинтересовалась Ольга. – Тогда что? Сделает без удовольствия?
– Ага, – кивнула Надежда и подцепила на вилку помидорку. – Через силу… А когда через силу – все хуже получается, ты знаешь?
– Ты это тоже в журнале вычитала?
– В нем… Очень замечательный журнал, я у Дмитрия Эдуардовича в приемной взяла…
Выбрав из салата помидорки, Надежда теперь выедала креветки.
– Дура ты, что его бросила. На нем лица нет. Только и делает, что орет.
Ольга отмахнулась:
– Он все время орет. И со мной. И без меня…
– Ничего и не все время! Пробрало его, сердешного!
Выковыряв из миски с салатом все вкусненькое, Надежда с унылой обреченностью принялась жевать зелень.
Неужели Грозовский действительно так переживает из за того, что они расстались? Да нет, быть не может. Что у него, женщин не было? Не расставался ни с кем никогда?
( Read more... )
– Мезенцев…
– Он, родимый… Так вот, он бубнит одно и то же: деньги наши, на что хотим – на то тратим, короче, подготовьте новое предложение. Чтобы были буклеты. Типа, «Строймастер» стоит на ногах вполне уверенно, чтобы позволить себе то, что им нравится. А нравится им, как известно, всякая фигня. Оль, надо с генеральным встречаться. Зам полоумный, менеджеры нас в упор не видят! Вроде они делом занимаются, а мы какой то ерундой!
Ольга и сама все это знала. И про менеджеров, и про зама, и про то, что надо встретиться с генеральным, с Барышевым этим, будь он неладен. Только как с ним встретишься, если он не принимает?
– Ладно, ребята, летучка окончена, расходимся, работаем. Гриш! Ау? Ты меня слышишь?
– Пельмени – вкусная еда, и под рукой она всегда! – радостно отрапортовал Гриша.
…Надежда нацепила на вилку кусок мяса, посмотрела на него с разных сторон, положила в рот, пожевала, сморщилась:
– Господи, ну что это за мясо?! Не мясо, а грех один! Кто это его сготовил, тому б прям этим мясом…
Надежда помахала рукой официантке. Ну, пошла писать губерния. Сейчас ее подруга жизни Кудряшова научит московских рестораторов родину любить…
Надежда громогласно объясняла официантке, что то, что у нее в тарелке, это не мясо, а слезы. Посетители кафе – офисные клерки в костюмах от Кензо – оборачивались, смотрели на нее – кто с удивлением, кто восхищенно, официантка пунцовела и переминалась с ноги на ногу. В конце концов, сообразив, что в случае с Надеждой легче согласиться, она забрала тарелку со злополучным мясом и скрылась на кухне. Через две минуты в зале появился старший менеджер, еще через три перед Надеждой поставили салат, который, слава тебе господи, оказался хорош.
– Вот это – другое дело! – похвалила Надежда и кивнула официантке: – Спасибо, Наташенька.
– Откуда ты знаешь, как ее зовут?
– Здрасьте, приехали! Так у нее на бейджике написано! – Надежда уставилась на Ольгу как на придурочную. – Ты не видела, что ли?
Ах, ну да, конечно, бейджик…
– Извини. У меня голова «Строймастером» занята. Всю кровь они из меня выпили!
– Между прочим, я читала в одном журнале…
– С сексуальными гороскопами?
– Не… – Надежда махнула вилкой, давая понять, что увлечение сексуальными гороскопами давно в прошлом. – В психологическом… Так вот там пишут, что, мол, если человека называть по имени, с ним легче установить контакт, и вообще он с удовольствием все для тебя сделает. Потому что как бы вы уже не чужие, если по имени то…
– А если без имени? – поинтересовалась Ольга. – Тогда что? Сделает без удовольствия?
– Ага, – кивнула Надежда и подцепила на вилку помидорку. – Через силу… А когда через силу – все хуже получается, ты знаешь?
– Ты это тоже в журнале вычитала?
– В нем… Очень замечательный журнал, я у Дмитрия Эдуардовича в приемной взяла…
Выбрав из салата помидорки, Надежда теперь выедала креветки.
– Дура ты, что его бросила. На нем лица нет. Только и делает, что орет.
Ольга отмахнулась:
– Он все время орет. И со мной. И без меня…
– Ничего и не все время! Пробрало его, сердешного!
Выковыряв из миски с салатом все вкусненькое, Надежда с унылой обреченностью принялась жевать зелень.
Неужели Грозовский действительно так переживает из за того, что они расстались? Да нет, быть не может. Что у него, женщин не было? Не расставался ни с кем никогда?
( Read more... )
