– Не хочешь, – перебил он. – Не надо. Все отменяется. И мы закрываем тему.
Вот это было стопроцентное попадание.
– Нет! – вскрикнула она горячим шепотом. – Нет. Как же можно… отменить?
– Ну так. Если ты не хочешь.
– Я хочу. Но не могу.
– Мика!..
– Да да, – согласилась она быстро. – Да, конечно. Я возьму себя в руки. Сейчас. Сейчас…
Павел Каплевич за соседним столом радостно захохотал и вольготно положил ногу на ногу. Ах, как Мика завидовала ему, и его спутнице, и его понятным и, должно быть, легким и приятным делам!
Валентин Певцов – Валечка – с другого края стола пристально следил за ней, и ничего она не могла понять по его взгляду. А о том, как именно следует читать мысли, глянцевые журналы не писали!
– Валя, я на все согласна, только ты… пожалуйста, приезжай вечером ко мне. Очень страшно одной. Мне все время кажется, что… что за мной следят.
– Кто? – спросил он насмешливо. – Кто за тобой следит?!
– Валя, не смейся надо мной!
Хрупкие пальчики оставляли на стекле с морковным фрешем влажные, мутные отпечатки, и внезапно отчетливая мысль пришла ему в голову.
У него в портфеле была целлулоидная папка с какими то ничего не значащими бумажками.
Он расстегнул портфель и достал папку, а уж предлоги он всегда изобретал виртуозно.
– Мика, посмотри, пожалуйста, эти бумаги как то связаны с Николаем Петровичем? Или мне показалось?
От загадочности того, что ему что то такое «показалось», ей стало совсем нехорошо, и она схватила папку обеими руками. Схватила, ощупала со всех сторон, словно специально.
– А где ты их взял? А? Что то все таки случилось, да, Валя?!
– Да ничего не случилось. Ты… посмотри, посмотри.
Документы ничего не значили, какие то глупые финансовые ведомости, переданные ему секретаршей, – самая большая выплата семьсот три рубля восемнадцать копеек! – но Мика выхватила их из папки, лихорадочно пробежала глазами, приостановилась и заставила себя читать внимательно.
Конечно, ничего такого она оттуда не вычитала.
– Нет, – сказала она несколько растерянно и подняла на него глаза, – нет, это не имеет никакого отношения… А почему тебе показалось?..
Ух, как она ему надоела! С ее подозрениями, страхами, постоянным волнением. Он не стал бы связываться с ней, если бы у него был выбор.
Но выбора не было.
Он аккуратно собрал листочки, сунул их обратно в папку, держа ее двумя пальцами и не опасаясь никаких подозрений со стороны Мики, а папку кинул в портфель и сказал холодно:
– Ты должна сделать это завтра или послезавтра. Я все приготовлю, а ты сделаешь. Потом я улечу, и мы встретимся только в Германии. Я надеюсь, что ты не напортачишь.
– Я постараюсь.
– Я позвоню тебе, а сейчас мне надо уходить. Я в Воротниковский.
Это было словно из какого то кино – он поднялся, снял с вешалки куртку, кивнул ей и пошел по проходу в сторону двери, а она с ужасом смотрела ему вслед.


( Read more... )

Мика нажала кнопку на своем телефоне, посмотрела и осторожно подышала в окошко. А потом протерла его пальцем.
Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!
Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!
Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!
– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…
Мика посмотрела так и эдак.
– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!
Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!
Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»
Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.
На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.
Он то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!
Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!
Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.
"Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал? "
«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.
«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»
«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»
Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!
«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»
«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»
Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.
Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:
«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».
«Я умею. Но если кому то что то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что то поделать!»
Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.
А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься» и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!
Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!
Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горилки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.
Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.

( Read more... )

Мика нажала кнопку на своем телефоне, посмотрела и осторожно подышала в окошко. А потом протерла его пальцем.
Ну почему все так трудно? В чем она виновата?!
Едва освободившись от Ильи, она угодила в ловушку, да еще какую!
Ловушка, расставленная на волка, прихлопнула синицу так сильно, что почти переломила ей хребет. Она не готова, она слабая, нежная, она в Дворянское собрание хочет или в «Царское село»!
– Марин, затылок начешем или так оставим? Так поживее, но если нужно, чтобы держалось…
Мика посмотрела так и эдак.
– Оставим, – решила она. Пряди разлетались, как будто она родилась с такими, а не просидела полдня в парикмахерской!
Господи, что случилось? Что могло случиться, ведь Валя в прошлый раз сказал, что время пока есть!
Времени осталось мало, вспомнилось ей из песенки, время говорит: «Скорей!»
Она заплатила по счету – золотой кредитной карточкой, разумеется, – прибавила мастерице на чай, не слишком много, примерно столько, сколько составляла месячная «базовая» пенсия. Об этой самой пенсии Мика только вчера услышала по телевизору.
На Тверской была толкотня – вот никогда она не знала, куда бегут все эти люди, чего им не сидится дома! Она, Мика, ни за что не стала бы просто так шататься по улице, она всегда была домоседкой. Что может быть лучше уютного и чистого простора, своего собственного, ограниченного только светлыми стенами, с маленькими, частными, уютными делами. Свежий номер дамского журнала, итальянский кофе в плотном пакете – как только открываешь пакет, запах вырывается наружу, освежает голову, обдает радостным предвкушением. Кремовый диван, лэптоп с видом Швейцарских Альп на мониторе, стеклянный стол и пепельница с серебряной крышечкой, и салфетка в кольце, и сухое печенье в вазочке. Любимые книги, уютные домашние туфли – никаких тапок Мика не признавала, боже сохрани! Как и ее мать, она ненавидела всякую бытовую распущенность, которую обожал ее бывший муженек.
Он то как раз валялся на раритетных чипендейловских диванах в старых джинсах, вытянутых майках и босиком! Еще он курил и совал свои бычки во все пепельницы, которые только попадались ему по дороге, и Мика ходила за ним и собирала их – она ненавидела окурки! А у него была странная идея относительно того, что ему должно быть… удобно! Удобно, черт возьми!
Мика пыталась внушить ему, что прежде всего должно быть прилично, а уж потом удобно, но он и слушать не желал. Он пил кофе из бульонных кружек, не разрешал выбросить ни одну свою старую майку и однажды выгнал домработницу Люсю, которая попыталась навести порядок у него в кабинете!
Люся рыдала, Мика ее утешала, подносила валокордин, валерьянку и нашатырный спирт – она видела в кино, что именно так нужно приводить в чувство тонкие натуры, впавшие в истерику. Ее муженек равнодушно курил.
"Илюша, – говорила Мика, прислушиваясь к рыданиям домработницы, – ну разве так можно? Она же хотела тебе помочь разобраться! Ну за что ты на нее накричал? "
«За то, что она копалась в моих вещах, а я этого терпеть не могу», – ответствовал ее бесчувственный во всех отношениях муж.
«Но ведь там у тебя… ужасно. Беспорядок, Илюша! Как же ты не понимаешь?!»
«Но ведь это мой собственный беспорядок. Мне он подходит. А она выбросила мою любимую пепельницу!»
Эту пепельницу Мика тоже ненавидела. Она была сделана из глины и представляла собой точную копию открытой консервной банки. Бок этой шедевральной пепельницы украшала надпись «Бычки в томате». Мика ненавидела ее лютой ненавистью и в конце концов выкинула, но не могла признаться, что это она, а не Люся!
«Илюша, мы ее случайно разбили, а не выкинули!»
«Не надо было вообще ничего трогать в моей комнате. Я просил сто раз. Если она опять полезет, я опять буду орать, предупреди ее сразу!»
Люся услыхала и наддала, а муж встал и пинком ноги захлопнул дверь в комнату, где оскорбленная домработница старательно выводила свои рулады.
Мика, отчаявшись уладить этот чудовищный семейный скандал – а она искренне верила, что это и есть скандал, и именно такими они и бывают, скандалы, – произнесла тихо и укоризненно:
«Ты просто совсем не умеешь ценить заботу».
«Я умею. Но если кому то что то не нравится в моей комнате, то вряд ли я могу с этим что то поделать!»
Разболтал в бульонной кружке гадкий растворимый кофе, выложил туда полбанки сгущенки – ужас, ужас! – ушел и закрыл за собой дверь.
А поначалу Мика верила, что ей удастся его… очеловечить. Улучшить. «Поднять до себя», как говорили в ее семье. Но он решительно не хотел «подниматься» и с некоторых пор она вдруг обнаружила, что он на самом деле считает, что и так хорош! Он, который думал, что форс мажор – это гитарный аккорд, который считал, что Сенека вел «Клуб путешественников», и спотыкался на слове «визуальный»!
Пепельницу – точную копию уничтоженной – ему вскоре привезли дальние деловые партнеры из Киева. Еще они привезли «Горiлку з пэрцем», шмат розового сала, обложенный чесноком и завернутый в чистую марлицу, несколько головок синего лука и «кильце» деревенской кровяной колбасы. Вся эта красота внутри идеально чистой прохлады просторного европейского щегольского холодильника несколько дней отравляла Мике жизнь. Она физически страдала, когда открывала сладко чмокающую дверцу и первым делом натыкалась на марлицу с салом! Ей казалось, что ее йогурт пропах кровяной колбасой, а пророщенные бобы провоняли синим луком!
Илья ничего не замечал – отрезал себе толстенный кусок черного хлеба, укладывал на него сало и сверху несколько колечек лука, наливал стопку ледяной «горилки», весело опрокидывал ее в себя и заедал хлебом и салом, жевал идеальными ровными зубами.
Он никогда не увлекался стоматологами, но зубы у него были потрясающие – ровные, белые, один к одному. И это слегка обижало Мику, которая вложила в идеальность своих зубов небольшое состояние и постоянно продолжала вкладывать.

( Read more... )

Она потушила сигарету и еще раз набрала номер Ильи. Длинные гудки и больше ничего.
Куда он запропастился?! Вечная с ним история – как только он пропадает из поля зрения, так сразу что то происходит!
Даже не верится. Мика старалась не выпускать его из виду, контролировать если не каждое движение, то все таки большинство движений – и ей это удавалось. Он то думал, что просто поддерживает бывшую жену «из благородства и дружеских чувств», а на самом деле она руководила им – ловко и осторожно. Мужчины частенько не видят того, что у них под носом, зато отлично разбираются в том, что «там, за горизонтом»!
Ну где это видано, где это слыхано, чтобы бывший муж возил бывшую супругу в салон, к примеру, вот как сегодня! Или провожал на бал, когда Мике было не с кем выйти. Или привозил деньги, когда они у нее заканчивались. Впрочем, его деньгами Мика старалась не злоупотреблять, он и так был щедрым, и она боялась перегнуть палку. На поддержание того образа жизни, который был для нее важнее всего, ей вполне хватало и отцовских, а Илья требовался совсем для других целей.
Куда более важных.
А Илья, улучшенный чутким Микиным руководством, был вполне безмятежен и уверен, что все делает «как все» – провожает, возит, денежки дает. То есть полностью подконтролен.
Мика долго, незаметно и очень упорно, как китайский крестьянин, создавала и возделывала свое рисовое поле под названием Илья Решетников, и скоро станет ясно, насколько ей все удалось.
Мастерица выключила фен, сунула его в кольцо, прикрепленное к стеклянной столешнице, и принялась разбирать ее волосы на пряди, одну за одной. Мика откинула голову и улыбнулась. Ей очень нравилось, когда возились с ее волосами.
Цель близка, и Мика ее достигнет.
Пальцы впились в подлокотник. В конце концов, она обещала, что решит все его проблемы. Она и решит, именно потому, что сильная, гораздо сильнее остальных.
Она обещала и выполнит обещание. Она сильная, сильнее всех…
Не помогло. Вдруг накатила тошнота, самая настоящая, первоклассная, от которой вся жизнь словно сосредотачивается на уровне горла и кажется, что вот вот задохнешься, и нужно как то остановить это, удержать в себе, нельзя выворачиваться наизнанку!..
Мика задышала глубоко, резко выпрямилась, дернула головой, и мастерица выпустила тугие пряди.
– Мариночка, вам неудобно?
– Нет нет, все в порядке. – Тошнота отступала, перед глазами светлело. – Прошу прощения.
– Ничего ничего, – заторопилась мастерица. – Я, наверное, слишком сильно потянула.
Она не тянула. Это Мика потянулась за своими мыслями, которые оказались острыми, как отточенная железка, впились в горло, не давая дышать.
Она обещала и выполнит обещание, но думать об этом больше не станет.
Пока не станет. Так и до беды недалеко.
Чур меня, чур, чур…
Телефон зазвонил и она схватила трубку, потому что отточенные железки все еще угрожали ее беззащитному горлу.
Номер не определился.
Мика перевела дыхание, секунду посидела и нажала кнопку:
– Слушаю, Илюша! Это ты? Я тебе звонила, а ты куда то пропал!
– Это не Илюша.
Да, это не Илюша.
Она думала об Илье и поэтому ошиблась. Сегодня она ошибается все утро.
Что то с ней случилось. Или только случится?..
Самое страшное впереди, и она это знает. Самое страшное, самое темное, и она, Мика, в центре этого, как в середине черной дыры. Считается, что выбраться из нее невозможно, но она выберется, по крайней мере, сделает попытку.
Илья ни о чем не догадается – трудолюбивый и недалекий китайский крестьянин, застрявший в болоте своего рисового поля, и он ей послужит.

( Read more... )

– Надь, если бы он так сильно переживал, черта с два он бы меня заместителем своим назначил. Он и забыл уже давно, что у нас там с ним было, наверняка новую любовь завел…
Надежда неожиданно вскинулась:
– Дмитрий Эдуардович тебя заместителем назначил, потому что он человек… Такой человек! Благородный и понимающий! И добрый, вот! Может, это он с виду… А на самом деле…
Подруга жизни Кудряшова раскраснелась, глаза у нее блестели. Да что она так защищает то Дмитрия Эдуардовича, словно на него весь мир ополчился? Неужели Надежда тоже попала под его обаяние? О боги, боги, в этом случае и не знаешь, кого пожалеть…
– Надь! Ты смотри, поосторожнее там! От Димки и его шарма я тебя защитить не смогу!
Надежда выпятила свою выдающуюся грудь так, что менеджер за соседним столиком поперхнулся и закашлялся, вскинула подбородок и заявила:
– Я сама себя защи… тю… щу. И себя, и кого хочешь!
М да. Определенно, в ситуации «Грозовский очаровывает Кудряшову» неизвестно, кого надо защищать.
Официантка принесла десерт.
– Надь… Нам с ребятами без тебя скучно. Как там? Сосед мой бывший жив еще?
Надежда жила теперь на съемной квартире – в той самой комнате, где раньше обитала Ольга.
– Жив, что ему, алкашу, сделается!
– Жила бы с нами, честное слово…
– Ну вот, опять ты завела! Сколько раз тебе говорить: не стану я вам мешаться. Ну что это за жизнь?! Ни с мужиком прийти, ни в гости кого позвать – простите, это у меня тут в уголку подруга обретается, потому как ей жить негде!
– С каким еще мужиком!.. Какие еще гости!..
Надежда соскребла ложечкой крошки пирога, допила кофе:
– А такие! К примеру, я приду, вот и будут гости. И от мужиков не зарекайся. Знаешь, говорят, от сумы и от тюрьмы, а ты и от мужиков тоже!
Что она говорит, ее безумная обожаемая подруга? Какие мужики?! Ольга только головой покачала:
– Надь, я по двадцать часов на работе! Приезжаю и сажусь уроки проверять. Вот в субботу поеду платье покупать, на выпускной бал.
– Погоди, а кто выпускается то?
– Машка! Из сада в школу.
Надежда рассмеялась:
– Ну, из сада еще невелика беда! А в субботу перед платьем за мной заедьте.
– Заедем.
Надежда глянула на часы и вскочила:
– Господи Иисусе!
Менеджеры за соседним столиком все, как один, повернули головы, подпертые белоснежными воротничками. И как им не натирают воротнички эти? Это ж пытка, наверное, весь день в наглухо застегнутой рубашке париться, да еще с галстуком на шее…
– Мы все трескаем, а мне бежать пора! – Надежда уже натягивала плащ. Кипенно белый, на кокетке, не плащ – а картинка из модного журнала. А куплен наверняка в каком нибудь «Стоке» рублей за пятьсот. Да еще Надежда небось вытребовала скидку за оторванную пуговицу. Это подруга умеет, тут ей нет равных. Надежда чмокнула Ольгу, набросила на шею яркий шелковый шарфик: – Голландцы приезжают из хэд офиса «Нэйчерал Продактс», знаешь?! Решили какую то одну линию перепозиционировать! Одну, представляешь? То есть направление то же, а одну позицию изменить! И прутся для этого из Голландии, придурки!
Надежда расхохоталась, схватила со стола сумку:
– В субботу не забудьте за мной!..

( Read more... )

– Да все то же. Я им звоню каждый божий день, предложения отсылаю, объясняю, что печатать буклеты – это выбрасывать деньги на ветер. А их дивный директор по рекламе…
– Мезенцев…
– Он, родимый… Так вот, он бубнит одно и то же: деньги наши, на что хотим – на то тратим, короче, подготовьте новое предложение. Чтобы были буклеты. Типа, «Строймастер» стоит на ногах вполне уверенно, чтобы позволить себе то, что им нравится. А нравится им, как известно, всякая фигня. Оль, надо с генеральным встречаться. Зам полоумный, менеджеры нас в упор не видят! Вроде они делом занимаются, а мы какой то ерундой!
Ольга и сама все это знала. И про менеджеров, и про зама, и про то, что надо встретиться с генеральным, с Барышевым этим, будь он неладен. Только как с ним встретишься, если он не принимает?
– Ладно, ребята, летучка окончена, расходимся, работаем. Гриш! Ау? Ты меня слышишь?
– Пельмени – вкусная еда, и под рукой она всегда! – радостно отрапортовал Гриша.

…Надежда нацепила на вилку кусок мяса, посмотрела на него с разных сторон, положила в рот, пожевала, сморщилась:
– Господи, ну что это за мясо?! Не мясо, а грех один! Кто это его сготовил, тому б прям этим мясом…
Надежда помахала рукой официантке. Ну, пошла писать губерния. Сейчас ее подруга жизни Кудряшова научит московских рестораторов родину любить…
Надежда громогласно объясняла официантке, что то, что у нее в тарелке, это не мясо, а слезы. Посетители кафе – офисные клерки в костюмах от Кензо – оборачивались, смотрели на нее – кто с удивлением, кто восхищенно, официантка пунцовела и переминалась с ноги на ногу. В конце концов, сообразив, что в случае с Надеждой легче согласиться, она забрала тарелку со злополучным мясом и скрылась на кухне. Через две минуты в зале появился старший менеджер, еще через три перед Надеждой поставили салат, который, слава тебе господи, оказался хорош.
– Вот это – другое дело! – похвалила Надежда и кивнула официантке: – Спасибо, Наташенька.
– Откуда ты знаешь, как ее зовут?
– Здрасьте, приехали! Так у нее на бейджике написано! – Надежда уставилась на Ольгу как на придурочную. – Ты не видела, что ли?
Ах, ну да, конечно, бейджик…
– Извини. У меня голова «Строймастером» занята. Всю кровь они из меня выпили!
– Между прочим, я читала в одном журнале…
– С сексуальными гороскопами?
– Не… – Надежда махнула вилкой, давая понять, что увлечение сексуальными гороскопами давно в прошлом. – В психологическом… Так вот там пишут, что, мол, если человека называть по имени, с ним легче установить контакт, и вообще он с удовольствием все для тебя сделает. Потому что как бы вы уже не чужие, если по имени то…
– А если без имени? – поинтересовалась Ольга. – Тогда что? Сделает без удовольствия?
– Ага, – кивнула Надежда и подцепила на вилку помидорку. – Через силу… А когда через силу – все хуже получается, ты знаешь?
– Ты это тоже в журнале вычитала?
– В нем… Очень замечательный журнал, я у Дмитрия Эдуардовича в приемной взяла…
Выбрав из салата помидорки, Надежда теперь выедала креветки.
– Дура ты, что его бросила. На нем лица нет. Только и делает, что орет.
Ольга отмахнулась:
– Он все время орет. И со мной. И без меня…
– Ничего и не все время! Пробрало его, сердешного!
Выковыряв из миски с салатом все вкусненькое, Надежда с унылой обреченностью принялась жевать зелень.
Неужели Грозовский действительно так переживает из за того, что они расстались? Да нет, быть не может. Что у него, женщин не было? Не расставался ни с кем никогда?

( Read more... )

Она знала, что права. И Грозовский знал. Это же очевидно. Им было хорошо вместе, волшебно, прекрасно, замечательно. Но…
Дмитрий выбрался из постели, взял со стула Ольгино платье, положил на кровать:
– Если речь идет о времени, то ты его тоже теряешь. Езжай. Тебе же нужно елку наряжать.
И вышел из спальни.

* * *

Ольге снилось, как они с детьми играют в снежки возле Чистых прудов. Потом вдруг наступило лето, лед растаял, и вот они уже катаются на лодке, а с берега им машет Надежда:
– Оль, идите скорее, что я вам покажу! Тут земляники полно! И грибов!
Лодка зарывается носом в берег, а там – никакой не бульвар в центре Москвы, а самый что ни на есть настоящий лес. И грибы, и земляника, и дятел на сосне. Они идут по лесу, аукают, перекликаются. И вдруг – тишина. Никого вокруг. Ольга понимает, что заблудилась. Начинает метаться по лесу. Темнеет, где то ухает сова, Ольга уже бежит сквозь бурелом, кричит…
Она села на кровати. Слава богу, это просто сон. Никакого леса. Никакого бурелома. Солнце светит в окна, за окном сигналят машины…
Ольга накинула халат и пошла на кухню – варить кофе.
Кофе уже булькал в кофеварке, в микроволновке грелся завтрак для детей. Ольга распахнула дверь детской:
– Ребята! Подъем!
Из под одеял – жалобные стоны. Ну что ты будешь делать! Не надо было разрешать вчера допоздна смотреть мультики…
Ольга присела на край Машкиной кровати, запустила руку под одеяло, нащупала толстую теплую пятку, пощекотала:
– Р р р!.. Все звери спят в своих берлогах, а зверь мама пришла их будить, р р р!
Машка хихикнула под одеялом. Ольга снова пощекотала пятку. Машка захохотала, забила ногами, с визгом подскочила:
– Ну ма ама! Ну щекотно же!
Мишка заворочался, натянул одеяло на голову:
– Не хочу вставать! Зачем вставать?
Ольга подошла, принялась тормошить сына:
– Те, кто не хочет вставать, вполне могли вчера вечером не смотреть телевизор!.. Мишка, давай, давай поднимайся!
Сын из под одеяла жалобно заныл:
– Ма а ам! А нельзя денек как нибудь… прогулять? Каникулы же скоро!
Но Ольга была непреклонна:
– Как нибудь нельзя. Давайте, ребята, в темпе, у меня сегодня трудный день. Подъем. И я вас жду завтракать.
За завтраком Мишка пребывал в глубокой задумчивости, потом все же спросил:
– Мам, почему день трудный? Дядя Дима тебя уволил?
Ольга малость обалдела. С чего он взял то?

( Read more... )

– Ну и все!
Ольга потянулась к сумке, откопала телефон:
– Мне надо домой позвонить.
Но Грозовский телефон у нее отобрал. Сказал, что она полчаса назад звонила и вообще – хватит ругаться, это портит цвет лица и плохо влияет на пищеварение.
– Держи! – Дима взял со столика конверт, протянул Ольге. Она его распечатала. Внутри оказалось отпечатанное на плотной кремовой бумаге приглашение на два лица.
– На Новый год мы идем в ресторан, – пояснил Грозовский. – Закрытая вечеринка, дикий пафос, сливки общества, все, как положено. Спонсируют ребята, которым мы в прошлом году делали щиты. Я про них забыл совсем, так они сами позвонили и сказали – мы вас ждем. Ты меня везешь, чтобы я мог на свободе напиться. Идет?
Ольга положила конверт обратно на столик.
– Дим, я на Новый год никуда идти не могу. Я дома буду с детьми и с Надеждой. Куда я их дену?
Грозовский насупился.
– Ну, я не знаю… Няню вызови… Оплати ей двойной тариф.
При чем тут двойной тариф?
– Димка, пойми: дети этого праздника месяц ждут, а я уйду и их с няней оставлю!
– А что такого?
– Дим, это же дети… Мои дети…
Ольга положила ему руку на плечо, но Грозовский руку стряхнул.
– Твои дети, точно. Но у меня то нет детей! Я, черт побери, хочу быть с тобой, а не с твоими детьми! Хотя вполне возможно, что они… прелестные малютки.
Как же он не понимает?
– Дим… Я – это не только… то, что лежит сейчас в твоей постели. Я – это еще и мои дети. И мои подруги. И моя жизнь. Я не могу о них не думать, или забыть, или сделать вид, что их нет! Я давно хотела сказать тебе, Димка…
– Что нам не нужно больше встречаться! – съязвил Грозовский. – Или нам лучше расстаться? Или мы не подходим друг другу?!
Он хотел свести все к шутке, но Ольга, кажется, шутить не собиралась.
– Нам не надо встречаться, нам лучше расстаться, и мы не подходим друг другу. Господи, неужели я все это говорю – тебе?!
– Я не знаю, кому именно ты говоришь, но слушаю именно я!
– Дим, ты классный, ты лучший, ты…
Да да, конечно. Он в курсе. Как там? Умница, плейбой, мечта всех женщин, мачо и красавец.
– Ты потрясающий человек, но тебя раздражают мои дети, няни, проблемы, а я… вот видишь… даже не могу пойти с тобой в ресторан. Дим, дети… Они подарков ждут, хотят пироги печь, елку наряжать, куда я пойду, в какой ресторан?! Я действительно не могу!
– Ты просто не хочешь!
А ведь он прав. Чувство долга и прочая ерунда – ни при чем. Если бы она хотела в ресторан – нашлась бы тысяча и одна причина, чтобы туда пойти. Дело в том, что она не в ресторан хочет, а как раз вот печь пироги, наряжать елку, хочет видеть, как дети распаковывают подарки… Только этого и хочет на самом деле. Это для нее важнее любого ресторана, важнее работы, важнее секса… Если бы Дима мог наряжать елку с ними вместе… Если бы вместо ресторана они все вчетвером поехали кататься на лыжах… Если бы он научил Мишку удить рыбу… Но тогда это уже был бы не Грозовский.
– Дим, – Ольга приподнялась на локте, посмотрела на него очень серьезно. – У нас с тобой… просто потрясающий секс…
– Ну, и на том спасибо.
– Только мне нужно еще много всего. На елку с детьми. В отпуск всей семьей. Мишке надо дроби объяснять, а Машке надо, чтобы хоть один раз в жизни посмотреть, как она танцует в первой паре с медведем, приехал мужчина, которому она важна. И нужна. Который ради того, чтобы посмотреть на нее, бросил бы все дела. И чтоб Мишку научил в хоккей гонять. И наподдал бы ему, когда он выкрутасничает! Я очень… семейный человек, Дима. Ты со мной просто теряешь время.

( Read more... )

Почти неделю она вела переговоры с барышевской секретаршей, добивалась аудиенции, просила назначить время. В конце концов ей назначили на четверг, на три тридцать, и предупредили, что Барышев сможет уделить ей не более четверти часа.
Ольга приехала за полчаса до назначенного времени, поднялась на второй этаж дирекции, где обитал великий и ужасный Барышев. Приемная оказалась огромная, светлая, обставленная со сдержанным достоинством и на удивление без всей этой барочно золотой пошлости, которой Ольга насмотрелась у заказчиков в офисах. Малахит–красное дерево–лепнина–золото – от этого непременного джентльменского набора ее уже подташнивало. И почему наши бизнесмены с таким упорством пытаются у себя в конторе обустроить Георгиевский зал Кремля?..
Здесь не было ни лепнины, ни стульев из дворца, ни фонтанов с павлинами у входа, ни мраморной одалиски в нише стены. Кресла и диваны для посетителей, светлый ковер на полу – очень дорогой, похоже – настоящий персидский, старинной работы, стол секретаря… По случаю предстоящего Нового года в углу красовалась елочка – невысокая, но очень пушистая, украшенная простыми золотыми шарами.
– Здравствуйте, моя фамилия Громова, я представляю рекламное агентство «Солнечный ветер», мне назначено.
Секретарша – немолодая, немного похожая на Маргарет Тэтчер, сразу видно высокий класс – попросила Ольгу присаживаться, предложила кофе:
– Подождите. Вас вызовут.
В половине четвертого она сообщила, что Сергей Леонидович задерживается. В четыре Ольга поинтересовалась, не выяснилось ли, на сколько именно задерживается Сергей Леонидович. Секретарша очень сдержанно ответила, что неизвестно.
– Сергей Леонидович сказал только, что задерживается. Еще кофе?
В половине восьмого вечера Ольга решительно поднялась с дивана:
– Больше ждать я не могу. Вы передадите Сергею Леонидовичу, что я его не дождалась?
Секретарша кивнула с видом глубокого безразличия:
– Разумеется.
…Ольга была вне себя. Неделя телефонных переговоров, согласований – зачем? Чтобы попить кофе в приемной и выкинуть коту под хвост целый день?! Что этот Барышев о себе думает?! За кого он себя принимает, чтобы так обращаться с людьми?!

Сергей Леонидович Барышев, генеральный директор и владелец контрольного пакета акций «Стоймастера», в этот момент думал исключительно о том, что, будь его воля – он бы лично поотрывал головы ребятам из администрации славного города Новосибирска, из за которых строительство производственных мощностей за Уралом затянулось почти на три месяца. Чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, Барышеву пришлось задействовать все свои связи на самом верху. Но теперь, как ни крути, комбинат раньше весны запустить не получится… А еще эта метель, будь она неладна. Вылет задержали почти на пять часов, в итоге все расписание у Барышева полетело к чертям собачьим, и сейчас, едучи из Домодедова в офис, он пытался сообразить, какие встречи перенести на завтра, какие вовсе отменить.
– Сергей Леонидович, вы просили напомнить… Про мать, в смысле…
Ах да, у водителя мать больна, действительно, он просил напомнить. Барышев записал на листочке телефон, сунул водителю:
– Это завотделением кардиологии. Позвонишь, скажешь – от меня. Он назначит дату операции.
– Сергей Леонидович… А сколько это… Ну, в смысле, стоить будет?
– Нисколько. Койко дни оплатишь.
Машина подъехала к зданию дирекции. На стоянке маленькая, сердитая женщина щеткой обметала лобовое стекло машины. Где то Барышев эту девицу уже видел… Ну конечно! Она на него наорала и велела ходить пешком, когда он без водителя приехал на работу. Склочная барышня. Хотя и забавная…

* * *

Ольга перекатилась на спину, уставилась в потолок. Ну вот почему так? Она отрывает время от детей, вместо того чтобы ехать домой, едет с Грозовским к нему на сорок первый этаж. Зачем? Чтобы снова поругаться, на сей раз – в постели? И ведь она права, сто раз права!
– Я тебе говорила, Дим, нельзя было выпускать их из виду, эти шоколадки! А ты поехал к пивнякам, потому что там все тебя любят и хвалят.
– Ну и занималась бы сама!
– Я и занималась, а зачем ты вмешался – непонятно. И вообще ты все время вмешиваешься в мою работу, и напрасно, между прочим! А «Строймастер» так на связь и не выходит!
– Ты два месяца ничем не занималась, только нянями и школами! Я уверен, что мы их потеряли. Ты же с ним так и не встретилась, с Барышевым то?
– Нет.

( Read more... )

Надежда водрузила свою жуткую шапку на стол, наклонилась к девушке и спросила очень очень ласковым голосом:
– Тебя, девочка, как зовут?
– А… Ася… – девушка была окончательно сбита с толку.
– Ну, вот и хорошо. Молодец, – похвалила Надежда. – Нам, Асенька, няня нужна. Понимаешь? У нас ребята отличные и намаялись без матери, понимаешь? А ты присылаешь каких то, прости господи, тетех! Уж который раз!
– Куда… присылаю? Каких… тетех?
Надежда вытащила из кармана мятую бумажку, расстелила перед девицей:
– Смотри сюда. Вот, значит, адрес наш. Не, не тот вроде. – Она перевернула бумажку, покрутила так и эдак. – Не, тот все таки. Ну, никак не разберусь я в Москве вашей! Вот, значит, твой адрес, а это, стало быть, наш.
Девушка хлопала глазами и ровным счетом ничего не понимала.
– И… И что?
– Ты вот по этому адресочку завтра утречком пришли нам хорошую женщину. Чтоб добрая была, самостоятельная, солидная, чтоб детей любила, приготовить могла, то се!.. А хочешь если, и сама приходи, я тебя чаем напою, с ребятами познакомлю, с подругой своею. Только чаи долго пить не станем, мне на работу надо. Руководить.
Девушка окончательно впала в ступор. Надежда потрепала ее по плечу:
– Ну? Поняла, Асенька? Договорились?
Асенька молча закивала.
– Ну вот и умница! – обрадовалась Надежда. – Все поняла то?
Асенька снова закивала.
– Ну и опять умница. Я, значит, тогда побегу, а то там барышням в очереди… беспокойство.
Надежда слезла со стула и вышла из кабинета, прихватив свою дикую шапку…
Видимо, Асенька и впрямь все очень хорошо поняла, потому что на следующий день у них появилась дивная Нина Евгеньевна. Интеллигентная, в высшей степени тактичная, с двумя высшими образованиями, она по настоящему любила детей, но при этом не позволяла им распускаться, нарушать режим, ходить на головах и ложиться спать с нечищеными зубами. Нина Евгеньевна великолепно готовила, поддерживала в квартире идеальную чистоту и даже предложила Ольге заниматься с Мишкой математикой, которая ему давалась тяжело.
С Димой Ольга почти не виделась. Только по работе, в основном – на совещаниях. Весь день она крутилась как белка в колесе, а по вечерам сломя голову неслась домой, чтобы уложить своих драгоценных отпрысков. Пару раз Грозовский вытаскивал Ольгу поужинать, но в ресторане она вертелась, как на углях, то и дело порывалась звонить домой, а когда Дмитрий предложил поехать к нему, стала отнекиваться.
– Что? Любовь здесь больше не живет?
– Не в этом дело… Просто… У меня полно проблем…
Грозовский таких проблем не понимал:
– У тебя теперь есть няня, какие проблемы? Ты что, не можешь своих детей на два часа оставить?
Ольга взяла его за руку, посмотрела просительно:
– Дим, лучше приезжай к нам, а?
Грозовский руку отобрал, отвернулся:
– Зачем? Все равно же ничего нельзя! Или что? Чай станем пить?
Ольга бы с удовольствием выпила с ним чаю. И плюшек бы напекла, и пирогов, а после чая они могли бы все вместе сыграть в лото или посмотреть какое нибудь веселое кино. Вот только Грозовского все это никак не устраивало. Он не хотел ни чаю, ни плюшек, ни лото. Ворчал, капризничал, пенял Ольге на то, что она со своими семейными хлопотами не только личную жизнь забросила, но и работу запустила.
Ольга знала, что во всем он прав, и работает она в последнее время действительно не очень. По ночам, уложив детей, Ольга садилась рисовать, в офис приезжала невыспавшаяся, туго соображала. Все у нее валилось из рук.
Иногда Ольга думала, что не выдержит всего этого, сломается. Она запиралась в ванной, включала воду на полную мощность и ревела. Потом вытирала слезы, тащилась на кухню курить и пить чай. Жаловалась Надежде:

( Read more... )